нале «Прикладная этика». Труды ее не отнимали много времени, но оплачивались плохо, впрочем, по вине самой Изабеллы, предложившей покрывать растущие расходы на издание за счет полагающегося ей жалованья. Деньги ее не заботили: унаследованные от матери – моей благословенной американской матушки – акции компании «Луизиана и прибрежные земли Мексиканского залива» давали доход, с лихвой покрывавший любые ее потребности. По правде говоря, Изабелла была богатой женщиной, хотя ей и не нравилось слово «богатая», особенно когда речь шла о ней самой. Она была равнодушна к тем материальным благам, которые могло дать богатство, но с большим жаром относилась к тому, что называла мои маленькие проекты и на что выделяла средства весьма солидные.

– И что же это за проекты? – спросила однажды Кэт.

– Благотворительность, – смущенно потупилась Изабелла. – Но можно назвать это поизящнее. Например, меценатством. Меценатство – красивое слово, правда?.. Но вообще я предпочитаю об этом помалкивать.

Кэт наморщила лоб. Многое в тете Изабелле было ей непонятно. Если ты занимаешься благотворительностью, то почему бы сказать?

– Человек должен быть скромным, – продолжала Изабелла.

Она не была поклонницей тайн и уверток, но полагала, что о сделанном добре надо молчать. Упоминая свои благие дела, ты словно бы хвастаешься и выставляешь себя напоказ. Именно это вызывает неловкость, когда читаешь имена спонсоров на обложке оперных программок. Открыли бы они кошелек, если б не перспектива увидеть свою фамилию в почетном списке? Изабелла полагала, что вряд ли. Но если ради искусства надо играть на людском тщеславии, что ж, можно пойти и на это. Ее имя ни в каких списках не значилось, и эдинбуржцы не преминули отметить это. «Она скупа, – перешептывались в обществе. – Никогда не пожертвует ни гроша».

Разумеется, это было не так. Сплетники ошибались, как нередко бывает с теми, кто не способен на щедрость. За один только год Изабелла, чье имя не фигурировало в длинном списке дарителей, пожертвовала на нужды Шотландской оперы восемь тысяч фунтов. Три – на постановку «Гензеля и Гретель», пять – на приглашение знаменитого итальянского тенора для участия в «Сельской чести», действие которой по замыслу постановщика было перенесено в Италию тридцатых годов, так что хор выходил на сцену в форме чернорубашечников.

– Ваши фашисты пели премило, – сдержанно обронила Изабелла на приеме, устроенном после премьеры.

– Они с удовольствием надевают эти костюмы, – сказал хормейстер. – Думаю, потому, что они – только хор.

Эту реплику встретили хмурым молчанием. Кое-кто из «фашистов» ее расслышал.

– Ну разве что в малой степени. – Хормейстер потупился, уставив взгляд в свой

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80
81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107